Его огненные маяки часть 1

Редакция представляет читателям Веру Георгиевну Новикову, члена церкви ХВЕ г. Кишенева, учителя по образованию, пенсионерку. Она не писатель, но побуждение писать свои воспоминания пришло к ней явно от Господа. Удивительно правдивая, захватывающая, документальная повесть из жизни верующей семьи полна не только драматизма, но и примеров молитвы спасающей веры. Но, что она приобрела в жизни с Господом — это переплавленное золото веры.

Его огненные маяки

Автобиографическая повесть

(Начало. Продолжение читайте в последующих номерах)

I. ВСТУПЛЕНИЕ

Прежде всего, хочу пояснить причину написания моего повествования. Уже несколько лет Бог побуждал мое сердце взяться за этот труд. Цель моего повествования — описать непостижимую умом человеческим милость и силу Божию, которую Он дает человеку в ответ на молитву, исходящую из глубины его сердца.

Воистину, Очи Его над всеми живущими на земле. Он льна курящегося не угасит и трости надломленной не переломит (см. Мф. 12:20). Как мне понятны и ясны эти слова Божии!

Прежде, чем начать основную часть своего труда, я должна кратко коснуться истории жизни моих родителей, которые теперь оба в обители Блаженной Вечности нашего Спасителя Иисуса Христа. Родители мои оба выходцы из православия. Отец, Георгий, как и все, считался православным верующим, жил в грехах без раскаяния. Мама, Анна, искренне поклонялась в церкви иконам, строго соблюдала все обряды, очень боялась Бога. В таком состоянии они поженились, когда им было по 18 лет.

Через год родился сын. Родители моих родителей тоже были православными. О Евангельской вере никто ни в родстве, ни в окружающих селах даже не слышал.

У мамы были три брата и сестра. У папы три брата и три сестры. В то время началась первая мировая война, и Андрей, старший мамин брат, попал на войну, а потом — в плен, в Германию. Он чудом остался жив, вернулся домой с надломленным здоровьем, но истинным христианином, отдавшим свое сердце Господу. Дома его встретили с великой радостью, как будто с того света. Его уже заживо похоронили. Но когда узнали о его новой вере, а он ее сразу проявил, то радость заглушило великое горе, что сын вернулся «безбожником»: не крестится. Родители мамы сами по себе были очень порядочными людьми, искренне любившими детей. В данном случае, хотя скорбели и плакали, но не могли угнетать сына и враждебно относиться к нему.

В родстве и в селе поднялся переполох: Андрей вернулся с чужой, странной верой и не крестится. А Андрей, побуждаемый Духом Святым, проводил много времени в чтении Слова Божьего, в посте и молитве. Он сразу понес весть Евангелия в эту великую пустыню неверия, И Господь стал действовать через своего ученика. Один за другим среди родственников и знакомых люди стали обращаться к Богу. Одним из первых обратился ко Христу мой папа.

Отец моего папы, мой дедушка, по своему нраву был очень жестоким человеком, который всю свою большую семью держал в беспрекословном подчинении. А бабушка, как выяснилось потом, имела связь с нечистыми силами.

Уже образовалась маленькая растущая церковь. Уверовавшие собирались из разных сел, находившихся на большом расстоянии друг от друга. Папа стал регулярно посещать церковь, молиться, усиленно изучать Библию. Мама плакала, но не могла расстаться с православной церковью. Папа ее не принуждал, не упрекал, а только усиленно молился за нее. Вскоре и она обратилась ко Христу. Мои дедушка и бабушка с великой яростью и ненавистью обрушились на папу и маму за их новую веру.

Первый ребенок умер. Родился второй сын. Родители папы устраивали чудовищные зверства, но в ответ не получали ни одного грубого слова. Папа и мама постоянно молились, просили у Господа Его защиты и помощи. Однажды дьявол решил сломить папину веру в Бога. Папа сидел за столом и читал Библию, которую получил от Андрея. Низко склонившись над Библией, молитвенно углубился в слова Писания, чувствуя необыкновенную близость Господа и как бы не ощущая дьявольского урагана злобы. Дьявол не мог этого вынести. Разъяренный дедушка, поливая все ругательными словами, закричал: «Сейчас же прекрати читать эту свою книгу!» Но папа не ответил ни слова и даже не поднял головы. Тогда дедушка в бешенстве схватил топор, взмахнул им над головой папы и закричал: «Если в сию минуту не бросишь читать, то сейчас голова твоя будет лежать на столе, на твоей книге!» Бабушка подтверждала: «Руби и не жалей!» Мама моя закричала в страхе, а папа не сделал ни малейшего движения, не оторвал взора от Библии и не сказал ни слова родителям. Видно было, что он весь слился в молитве с Господом, доверившись Егокрепкой защите. И Господь совершил чудо: топор выпал из рук жестокого дедушки. С ним стало плохо: он упал в обморок. Папа встал, с любовью поднял своего отца, положил его на постель и, преклонив колени, помолился о нем, хотя бабушка продолжала кричать.

С этого времени дедушка больше не проявлял зверства, стал смягчаться, а под конец своей жизни обратился ко Христу и принял водное крещение.

Теперь бабушка заменила дедушку. Вечером, когда ложились спать, она говорила: «Сегодня наделаю крови». Эта обстановка побуждала моих родителей молиться день и ночь, постоянно быть с Господом и своих детей, которых было уже четверо, всегда оставлять под защитой Бога.

Сами родители работали в поле, а дети оставались со свекровью. Наконец, папа решил отделиться от семьи дедушки, т. к. жить вместе стало невозможно. К этому побудил следующий случай.

У моих родителей был годовалый ребенок, который учился ходить. Однажды моя мама сидела за станом и ткала полотно. Свекровь пряла. Ребенок ходил возле нее. На полу стояла круглая деревянная шайка, предназначенная для всяких помоев и пищевых отходов, которые потом отдавали скоту. Ребенок увидел плавающие корки хлеба и потянулся за ними. А так как шайка была невысока и полна помоев, то ребенок, потянувшись, упал в помои вниз головой, ножки торчали из воды. Мама, занятая работой, ничего не видела, продолжая ткать. А свекровь редко и тихо стала говорить: «Эй, эй, эй». Когда мама взглянула и увидела торчащие из воды ножки ребенка, то закричала и бросилась из-за стана. Но юбка зацепилась за стан и потащила за собой весь стан, а свекровь даже не повернула головы.

Мама выхватила ребенка, а он был уже как безжизненная плеть. Мама стала его откачивать, как могла. Наконец, у ребёнка началась рвота, полилась вода, и он постепенно ожил. Когда пришел папа и ложились спать, то мама рассказала ему случай с ребенком. Они преклонили колена и горячо благодарили Господа, что Он спас дитя. Затем мама сказала папе: «Я думаю, что мать видела, как наш ребенок упал в шайку, но не хотела мне сказать». Папа ответил: «Не греши! Это очень страшно! не может быть, чтобы она видела и не сказала». Так прошел еще год. Однажды мама пришла домой с рынка, взяла своего сына на руки и со слезами рассказала свекрови: «Мамочка, что я видела сегодня на рынке! Одна женщина, помешавшаяся в разуме от горя, кричала и раздавала детские вещи, говорила, что ее ребенок утонул в шайке, дома в помоях». Мама плакала, обнимая ребенка, целовала его, благодарила Бога, что Он сохранил жизнь ее сыну. Тогда свекровь, опустив голову, сказала: «Прости меня! Я видела, как ребенок упал в шайку, но не дала тебе знак. Я думала, что он уже готов». Сердце мамы замерло от ужаса. Когда вечером папа пришел с работы, и мама передала ему слова свекрови, он побелел как полотно и, не сказав ни слова ни матери, ни отцу, решил отделиться, хотя на это не было средств. Чтобы строить дом, нужен был земельный участок. Усадьбу дедушки надо было разделить пополам, на что тот не давал согласия. Папа уже решил взять участок в другом месте, но мама его отговаривала. Она его просила: «Пожалуйста, поселись рядом с отцом и матерью. У нас много детей. Кто нам поможет? Я думаю, что у них вражда против нас пройдет. Пожалуйста, послушайся меня». И папа послушался. Началась новая вражда, вражда за землю, особенно со стороны бабушки. Вынужден был вмешаться суд, который очень стыдил родителей, которые прогоняют от себя собственного сына со многими детьми.

Шёл 1929 год. Это было очень тяжелое время. Началась коллективизация. Молитвенные дома закрыли, служителей посадили в тюрьмы, сослали на каторжные работы, собрания запретили. Господь начал «просеивать» — испытывать христиан, которых к этому времени стало уже очень, очень много. Появились христиане-попутчики. Огромная община внешне расцвела и выросла. Все жили в достатке и довольстве, пели Господу. Папа строил дом из самого низкосортного и дешевого материала и практически один. Мамины братья успели помочь только срубить сруб дома. Дедушка, что называется, пальцем не пошевелил, чтобы помочь сыну, и детям своим запретил делать это, а бабушка постоянно проклинала сына и, как могла, вредила им. У мамы шёл последний месяц беременности. Я была пятым ребёнком и родилась, когда были поставлены стены и русская печь, а больше ничего не было. Самой старшей моей сестрёнке было 10 лет. Единственным помощником у папы был Господь. Работая день и ночь, папа сильно занемог: у него появилась язва желудка и другие серьезные заболевания. Он кое-как подвел дом под крышу и слёг, не закончив его внутри. Впридачу ко всему наступил голод. Начались массовые аресты пастырей и проповедников. Все братья мамы уже были проповедниками. Старшему брату мамы был голос от Бога: «Немедленно уезжайте». Все дядья с семьями и с матерью (их отец тогда умер) в одну ночь собрались и уехали, забив свои дома в надежде, что папа и мама воспользуются их имуществом. Они даже не смогли проститься с папой и мамой, т. к. была весна, половодье, мосты были снесены водой, а мамины братья жили за несколько километров по ту сторону реки. Бог все предусмотрел, чтобы им нельзя было задержаться ни на один день. Через день, как они уехали, их пришли арестовывать. Но, увидев, что все три дома забиты (а они жили рядом), зажгли все три дома, и все сгорело.

Папа проболел три года, а мама работала не покладая рук. Папа мог работать только на легкой работе. Он стал разносить почту и немногозарабатывать на пропитание. Родился шестой ребенок. Мама была совсем неграмотна, Слово Божье читать не могла. Что помнила от проповедей прошлых лет, то и осталось у нее в сердце. Зато она постоянно молилась, предвидя надвигающуюся беду. Но у Господа был давно приготовлен план спасения для этой немощной семьи, для этого «курящегося» льна. План этот маме и нам, детям, стал очень понятен спустя много лет. А для того времени, по человеческому рассуждению, наступило что-то страшное: мама беременна седьмым ребенком на седьмом месяце. Голод. Братьев нет. Верующие разбрелись. Служителей сослали в самые страшные места, на Север, на смерть. Вот в такой критический момент папа оказался при смерти. Он умирал в полном сознании, не проронив ни стона, ни звука, а только смотрел на жену и детей. Струйки слез обильно текли по его щекам, а губы беззвучно шевелились в молитве. Он послал за отцом, чтобы попрощаться с ним, но тот наотрез отказался придти. Мама, обращаясь к папе в слезах, говорила: «На кого же ты нас оставляешь? Что же ты мне ничего не говоришь? Как я буду жить без тебя?» Папа ответил: «Разве ты моим словом проживешь? Живи Словом Божьим, и будешь жить, как та вдова из Сарепты Сидонской, к которой Господь направил Илию пророка» (см. 3Цар. 17:8-16). Не знала она в тот скорбный час, моя дорогая мамочка, что Сам Господь проговорил ей словами умирающего мужа Свое пророческое слово, которое исполнилось в будущем в точности. Знал Господь, что делал в тот критический час, почему Он забрал отца и мужа у столь немощной семьи: старшей — 14 лет, младшая еще во чреве, голод, люди умирают. Мне тогда было четыре года. В доме уже давно не было чистой муки, а оставалась только смесь с травой и картофельной кожурой. Все это сушилось и перемешивалось. Из этой «муки» пекли хлеб и резали всем по чуть-чуть.

Когда умер папа, мама начала день и ночь работать в колхозе, чтобы спасти детей от голодной смерти. Все свои домашние дела она делала только ночью. Еще мама постоянно молилась на коленях, а мы, дети, — вокруг нее. Я очень хорошо помню, как мы стояли на коленях вокруг мамы. Я лично думала, что молиться — это значит постоять возле мамы на коленях, и все.

В этом непосильном труде мамы хватило всего на один год. Ровно через год мама в доме падает без чувств: у нее случился инфаркт. Она упала, а мы все вокруг нее на коленях. Предо мной эта картина стоит всю жизнь, как будто это было только вчера.

Я помню, как первый раз в жизни все мы, дети, вместе стояли на коленях, глядя в окно на небо, и кричали: «Господи! Господи! Оставь нам маму!» Старшие побежали за папиным братом. Он пришел и не мог определить, дышит мама или нет. А мы все стоим на коленях и кричим: «Господи! Оставь нам маму!» Это было утром, а пока привезли врача за 18 км на лошади, уже наступил вечер. Мы жили в маленьком поселке, состоявшем из 18 домов. И там, и по деревням вокруг не было врачей. Врач осмотрел её и сказал: «После такого инфаркта она может остаться в живых только чудом. А если и останется живой, то всю жизнь будет лежать и не сможет переступить порог. От этой боли у нее все заболит». Мы рады были, чтобы мама хотя бы лежала и смотрела на нас, чтобы нас не отдали в детдом.

Выше я описала то, что рассказывала мне о своей жизни моя дорогая мама. Ведь она жила со мной до самой своей смерти. А дальше начинаю описывать то, что я лично прекрасно помню сама и буду помнить до смерти. С ранних лет эта картина из жизни нашей семьи явилась для меня огненным маяком от Господа. Его не смогли затуманить или уничтожить ни козни дьявола, ни стихии мира.

 

2. КАК НАУЧИЛ НАС ГОСПОДЬ С РАННЕГО ДЕТСТВА МОЛИТЬСЯ

Итак, мама осталась жива. Господь оставил ее нам в ответ на наши неотступные молитвы со многими слезами. Врач во многом оказался прав: мама целый год лежала неподвижно. Старшие дети переворачивали её с боку на бок. Ей надо было помогать даже проглатывать пищу. Для неё требовалась абсолютная тишина. Нельзя было, чтобы тикали даже часы на стене. Нас, детей, раздали по добрым людям. Но мама всегда была в полном сознании и ясном уме и не переставала молиться за нас Богу. Он освободил ее от ужасной занятости и дал только один труд: Молитву. Все остальное Он взял на Себя. Люди уговаривали, чтобы мама дала согласие, хотя бы троих младших отдать в приют. Самая младшая, которая родилась без папы, прожила шесть месяцев, и Господь взял ее к себе. Осталось нас шестеро. Мама не соглашалась, чтобы при ее жизни нас отдали в приют. Когда умру, говорила она, тогда делайте, что хотите. Пока я жива, не отдавайте детей. Я верю, что Великий Господь позаботится о них. А мы, младшие, живя у людей, молились за маму самостоятельно, потому что хозяева были неверующие. Мы молились, чтобы наша мама встала, чтобы нас не отдали в детдом. И Господь отвечал нам на молитвы. Через год мама начала поправляться: сначала стала сидеть, обложенная подушками, потом потихоньку пошла. Нас всех взяли домой. Нам казалось, что мы вокруг мамы где-то в сказочном царстве. Как мы радовались, что снова видим маму! Господь дал нам абсолютное послушание старшей сестре. Обязанности всем были распределены, и каждый выполнял их безоговорочно. Все были проникнуты одним чувством: как бы не огорчить мамочку, чтобы она не умерла. Разговаривали все почти шепотом, потому что мамино сердце не переносило ни громких звуков, ни стука. А люди в недоумении смотрели на нашу жизнь и ничего не понимали. Они ожидали, что мы один за другим станем умирать от голода. Ведь нам никто ничем не помогал. В колхозе работать было некому, хлеб никто не зарабатывал. Единственным источником нашей жизни была корова и огород в размере 0,42 га. Огород мы весь обрабатывали руками. Сеяли немного ржи, пшеницы, картофель и т. д. Для того чтобы косить сено корове, мы были малы, а в колхозе не зарабатывали. Мы все лето рвали траву руками, носили мешочками по силе каждого. В этом труде участвовали все дети. На огороде рвали сорняки, мыли их в речке, потом сушили для коровы на зиму. Мозоли никогда не сходили с наших рук. Дрова для печки мы тоже заготавливали сами: рубили в лесу небольшие деревца и на спине приносили их домой. Собирали траву-лебеду, сушили ее, сушили очистки от картофеля, потом с небольшим нашим урожаем хлеба мололи и так жили.

Я уже рассказывала, как мы на коленях выпросили маму в неотступной молитве. Маме тогда было 35 лет. Мы никогда не забывали молиться за маму, чтоб она не умерла и чтобы стала свободно ходить. Я помню, что всегда была под страхом и всегда молилась за маму. Мамочка совершенно здоровой не стала, но начала ходить на своих ногах, выходила на огород, присматривала за нашими делами, давала нам дорогие для нас советы. А когда мы выросли, она со мной проехала по всей России: Москва, Дальний Восток, Урал, Молдавия. Господь взял ее к Себе в 1976 году в Кишиневе в возрасте 78 лет. Она успела увидеть своих правнуков. Так ответил нам Господь на молитву.

Я продолжаю описывать Божьи маяки, данные нам в детстве, которые привели нас к Богу. Однажды осенью, когда я еще не ходила в школу, мы срубили в огороде капусту и сложили ее в кучу под окном. Мама предупреждала: «Дети, смотрите, когда корова придет из стада, закройте ее в сарай, чтобы она не подавилась кочерыжкой от капусты». А мы заигрались и забыли про корову. Она пришла, ела капусту, а затем кочерыжка застряла у нее в горле. Корова раздулась и стала падать. Собрался народ. Позвали одного верующего. Семья его вся неверующая, а у него самого вера еле теплилась. Все смотрят, а корова умирает. Эта картина и сейчас стоит у меня перед глазами. Мы, дети, как один, стоим на коленях на полу, на лавках (стульев тогда не было), смотрим в небо и кричим: «Господи! Сохрани нам корову, иначе мы умрем с голоду!» Кричим все вместе, глядя в небо, и смотрим на корову, как она вытаращила глаза, вытянулась, лежит как гора. Мы не слышали и не знали, что за разговор вели взрослые люди на улице. Мы только кричали к Богу и смотрели на корову, ожидали, как Господь спасет ее для нас. А взрослые решили: надо срочно резать, иначе погибнет, а так хоть что-то дети съедят. О продаже и речи не было. До города от нас 18 км. Кто-то должен туда поехать, а у нас некому продавать. Холодильников тогда вообще ни у кого не было. На улице была жаркая погода. Взрослые, стоя на улице, в том числе и мама, не знали и не слышали, что мы так молились Богу. Верующий брат, зайдя в дом за ножом, чтобы резать корову, увидел нас на коленях и услышал наши молитвы к Богу. После этого он не смог взять нож, вышел на улицу и, рыдая, сказал: «Не буду резать корову. Не могу! Вы послушайте и посмотрите, как дети, стоя на коленях, вопиют к Богу. Не может быть, чтобы Бог не ответил на их молитвы». А сам продолжал рыдать. Мама стояла среди людей, тихо плакала и молилась. Тогда неверующие, в том числе папин отец и брат, сказали с насмешкой: «Ну, сейчас посмотрим, что сделает ваш Бог. Корова сейчас сдохнет, и дети останутся ни с чем. Увидим сейчас дела вашего Бога». А мы, ничего не зная и не слыша их разговора, все громче и настойчивее кричали к Богу, видя, что корова лежит неподвижно. Мама говорила, что воцарилась напряженная тишина. Все молчали, ожидая смерти коровы. Только дети, ничего не слыша, вопияли к Богу.

И вдруг!!! Этого момента невозможно забыть. Он стоит перед моими глазами.

Послушайте, что произошло на глазах у всех! Мы тоже видели это из дома, стоя на коленях. Корова медленно встает, и, пошатываясь, медленно подходит к земляному фундаменту, который был насыпан вокруг дома и укреплен досками. Она положила голову на этот фундамент и сильно кашлянула. Кочерыжка, как пробка, выскочила из ее горла, а воздух со свистом начал выходить из нее. Корова повернулась и пошла щипать травку. Мы все запрыгали от радости. Слава Богу! Слава Богу! Мы выскочили на улицу, чтобы обнять нашу дорогую коровку Розочку. Тут только мы увидели, как неверующие, опустив головы, расходились по домам. Их разговор пересказала нам мама. Так Господь посрамил дерзость и неверие людей и навсегда запечатлел Духом Святым нашу веру в Его милосердие к вопиющим к Нему неотступно.

3. ЕСТЬ ЛИ ЧУДЕСА В НАШИ ДНИ?

Умирающий папа сказал: «Будешь жить словом Божьим, как та вдова из Сарепты Сидонской». А теперь послушайте, что совершил Господь. Это очередной чудесный огненный маяк на моем пути, который не дал мне погибнуть.

Когда я читаю 17 главу третьей Книги Царств, то читаю её со слезами, ибо видела подобные Божии дела в нашем доме. Итак, старшей сестре исполнилось 15 лет, а угроза голода на семью надвигалась все сильнее. Тогда только что стали появляться в колхозах тракторы. Женщин и девушек стали обучать работать на тракторах. Надо было год учиться в городе. Колхозное правление решило в виде исключения послать нашу 15-ти летнюю сестру учиться, чтобы она потом могла зарабатывать хлеб и спасти семью от голода. Дома застаршую осталась 10-ти летняя сестра. Все заботы и управление детьми легло на нее. Она должна была печь хлеб, варить еду, стирать, ухаживать за скотом, руководить детьми, обрабатывать с ними огород, заготавливать корм для коровы. Старшая приходила один раз в неделю, пройдя от города пешком 18 км, а в воскресенье опять должна была совершить этот путь обратно, т. к. до города не ходил никакой транспорт.

У нас в кладовой, где раньше хранился хлеб, в то время стояла кадка, которая вмещала примерно 25 кг. Когда сестра пошла учиться, в этой кадке была мука, наполнявшая её примерно наполовину. Это был весь семейный запас.

Мамочка рассказывала: «Когда папа был жив, то он детям резал хлеб по маленькому кусочку, а когда он умер, я не могла ни одного разу резать по норме. Мне казалось, что все детки смотрят на меня сиротскими глазками, а вдруг я кому-то дам меньше. Я молилась день и ночь Господу и просила защитить моих сироток от голодной смерти». Мария, старшая сестра, уходя в город, зашла в кладовую и сделала пометку гвоздиком: нацарапала, докуда была мука. Приходит на выходной день и сразу в кладовую. А мука не тронутая. Спрашивает маму: «Мама, что же вы кушали? Не пекли хлеб?» Мама отвечает: «Пекли, деточка. Детки все ели вволю». Мария ничего не ответила, но маме не поверила, а про метку ничего не сказала. На следующую неделю приходит и прямо в кладовую. Мука опять не тронута. Она тогда спрашивает: «Мама, вы опять хлеб не пекли?» А мама отвечает: «Пекли, деточка, и все детки вволю кушали». Мария отвечает: «Мама, зачем ты меня обманываешь? Я уходила и гвоздиком нацарапала метку, докуда мука. Я вторую неделю прихожу, и мука нетронута. А ты говоришь, что пекли. Зачем меня обманываешь?» А сама разрыдалась. Мама говорит: «Дитя мое, я говорю тебе перед Господом правду. Спроси детей. Все кушают хлеб вволю. Катя каждую неделю печет хлеб». Тогда Мария говорит: «Мамочка, а кто же добавляет муку, что она не убывает?» Тогда мама вспомнила папины слова перед смертью: «Будешь жить словом Божьим, как та вдова из Сарепты Сидонской». Мама сказала Марии об этих словах папы про вдову из Сарепты Сидонской, про которую очень хорошо помнила из прошлых проповедей. Тогда они с Марией склонились на колени и горячо благодарили Господа за хлеб, данный непосредственно из Его руки. Ели этот хлеб досыта, пекли хлеб, пока не поспел новый урожай.

Может быть, ты, читающий эти строки в Библии, историю про вдову из Сарепты Сидонской, и не верил в подлинность слов Библии? Может быть, слышал какое-либо толкование не в прямом смысле. Поверь: Библия — великая истина, очень краткая, но не двусмысленная. На протяжении всех веков она остается таковой. Я живой свидетель милости Божьей, о которой говорится в Библии.

Если описать все Божьи чудеса и Его милости только из моей жизни, сколько Он сделал для моей души и нашей семьи, то потребовалось бы много томов. А сколько их, если подумать обо всем человечестве и о Церкви! Если есть сомнения и в твоей душе, то присмотрись и склонись перед Христом, отдавшим Себя за всех, перед Его непреложным Словом, Его любящим взором, обратись к Нему с искренней молитвой, и увидишь Его дивные дела, увидишь Его огненные маяки, которые Он поставит в твоей жизни.

Многие из окружающих нас, особенно неверующие родственники, говорили нам, детям: «Вы видите, насколько глупы ваши родители? Поверили в какого-то Бога. Где же Бог, где? Какой же это Бог? Отца взял у маленьких детей, мать уложил в постель, а над вами издевается. Не верьте, нет никакого Бога!» Может быть, кто-то и сейчас может так же расценивать действия Бога. Но Господь сделал и продолжает делать великое в нашей семье для спасения нашего духа, души и тела. Мы не остались постыжеными в надежде на нашего Господа. Он и тогда давал нам сил не верить их словам, потому что мы, дети, видели Его чудные дела для нашего спасения. Мы видели своими глазами великие Его милости к нам и Его защиту. А что Он папу взял, и мама заболела, тогда нам не было понятно. Но зато теперь, когда мы отдали Ему свои сердца, нам стало ясно, как день, почему тогда Господь так сделал. Я как бы своими глазами вижу план Божий для нас. Папе надо было работать день и ночь, маме тоже, ведь появились колхозы. А нас расценивали как врагов народа: верующие значит не наши. Родственники, и те продолжали свои зверства.

А мы, дети, смотрели на все это, не вникая ни во что своим детским умом. На труд папы и мамы смотрели, как на должное. Им некогда было указать нам путь Господень. А Господь нас очень любил и взял дело непосредственно в Свои руки. Папа, очевидно, был не готов перенести страдания, ожидавшие его впереди. Маме даже некогда стало молиться. А мы, дети, думали, что молиться – это значит, постоять возле мамы на коленях. Но не этого хотел от нас Спаситель. Он видел впереди наш трудный путь. Господу нужна была наша искренняя детская вера. Вот Он и определил нас в Свою высшую школу, чтобы дать нам будущность и надежду.

Папа умирал в полном сознании, и его уста не переставали молиться за нас. Он не проронил ни звука, ни стона, хотя страдания его были велики. Он умолял Господа за всех нас и за свою спутницу жизни, чтобы Бог сохранил ее с малыми детьми. Огненная молитва из умирающих уст неслась на небо. Бог ответил на его молитву, сказал маме в последний час жизни его же устами: «Будешь жить Словом Божьим, как та вдова из Сарепты Сидонской».

Мама после смерти отца бросилась работать день и ночь. Она забыла и эти слова, и вдову. Перед ней стоял страх голодной смерти ее детей. Ведь та вдова не заработала этот хлеб, а получила его для себя и сына через послушание Господу, пославшему слово через пророка.

Господь видел великие мамины физические и духовные немощи. У нее не было абсолютно ничьей помощи, особенно духовной. Уже не было собраний, преданных Господу посадили в тюрьмы, сослали на Север. Непреданные сами разбрелись, разбежались, им не до больной вдовы.

Тогда Господь освободил ее от всего, дал только один труд — молитву. А нас, каждого, повел Своей могучей рукой, из Которой никто не мог похитить. Через болезнь мамы Господь научил нас ценным Божьим качествам:

1. Искренним молитвам, которые неслись с детской верой в небеса. На крыльях своих огненных молитв дети продержали свою маму на земле 43 года. Она безнадежно заболела в 35 лет, а отошла к своему Господу в возрасте 78 лет. И от всех бедствий, которые бушевали на земле, где и состоятельные люди гибли, Господь сохранил маму и всех нас невредимыми. Допускал некоторые уроки, которые потом превращались в огненные маяки на нашем пути, которые освещали нам путь. Никакие проповеди, никто на земле не мог бы научить детей такой вере, как сделал это Господь. Дети вырвали маму из пасти смерти своими пламенными молитвами, и это осталось в их памяти на всю их жизнь.

2. Господь научил детей полному послушанию, чему не может научить ни один отец или мать, даже самые верные христиане. Для этого надо много говорить, увещевать, иногда наказывать и т. д. Здесь нас никто не учил, а просто Сам Господь вложил в сердце безоговорочное послушание старшим. Труд с утра до вечера, тихий разговор между собой. Все это мы знали твердо, не надо было напоминать. Ведь каждый из нас от младшего до старшего твердо знал: маму нельзя огорчать или расстраивать, иначе она умрет. Мама была нашей единственной радостью. Нам ничего не надо было. Мы с любовью смотрели ей в глаза и с радостью бежали на труд, а вечером говорили ей, что сделали. Соседи в недоумении спрашивали друг друга: «Что это такое? Что это за дети? Мать, как пчелка, сидит дома, а они целый день в труде и без скандала». Так руководил нами наш Спаситель лично. Чтобы мама не унывала, Господь часто посещал ее откровениями, утешал ее, как малое дитя.

3. Господь научил нас всякому труду. Руки у всех постоянно были в мозолях. Мы в ручную, без косы заготовляли корм на зиму для коровы и овец, обрабатывали огород, терли картошку, сушили вместе с травой-лебедой и высушенной картофельной кожурой, мололи с небольшим количеством зерна. Господь научил нас жить во всякой обстановке.

4. Господь научил нас любить друг друга от чистого сердца, и это сохранилось на всю нашу жизнь.

5. Господь научил нас жить жертвенно, глядя на маму. Чудная была ее жизнь. С годами мама, хотя и не могла работать, но ходила на ногах. Ни один нищий не прошел мимо нашего дома голодный. Мама всегда посылала нас нести молоко людям, у которых его не было. И что интересно: мы были из нашего поселка самые бедные, без отца, без взрослых помощников, и нам никогда никто не помогал ни в чем, а часто обижали нас, злились, удивлялись, как мы живем и не умираем с голоду. Всю свою оставшуюся жизнь, когда мы уже выросли, мама, не имея своей пенсии, всегда побуждала нас к жертвенности. Теперь я особенно поняла, что жертвенность не исчезает, хотя сгорает на жертвеннике, но приносит обильное Божье благословение. Все эти жертвы до сих пор живы. Мы их умножаем, наученные мамочкой, а они к нам возвращаются во много раз больше.

Это очень хорошо поняла моя дочка Люда, наученная бабушкой. Имея одиннадцать детей, она выискивает самых бедных и делит с ними хлеб, а Господь не оставляет ее с одиннадцатью детьми и воздает ей во много раз. Когда я возношу молитвы Господу, то больше всего благодарю Его вот за эту чудесную школу жизни, через которую Он нас провел и еще ведет. Родители никогда не смогли бы этого сделать.

6. Моя главная личная благодарность моему Господу! Опять возвращаюсь в раннее детство, когда заболела мама. Я как-то особым образом очень близко ощущала Бога, хотя имела о Нем очень смутное представление. В моих молитвах я чувствовала, что я с Ним лично разговаривала, как с человеком. Теперь, оглядываясь назад, мне очень, очень понятен этот путь, которым Господь повел меня с раннего детства.

Когда мне было пять лет, я заболела корью. Маме после смерти отца некогда было смотреть за нами, тем более лечить. Болезнь дала мне осложнение на глаза, и в правом глазу появилось сильное косоглазие и потеря зрения на 90%. Мама очень скорбела об этом, но врач сказал, что только после 16 лет можно будет сделать операцию. И вот, я такая стала жить. Этого никто не может понять, кроме Господа и тех, кто это пережил.

У меня появилась кличка «косая». На внешность я была очень хорошенькая, но теперь не могла прямо смотреть на людей, опускала глаза перед каждым, избегала ссор и споров с детьми, боясь своей клички. Но кличка шла за мной по пятам. И вот незабываемый, ясный, солнечный летний день. Меня обозвали этой кличкой в моем родном доме, чего я не ожидала (конечно, наверно заслужила). Я убежала в уединённое место, где росла очень большая трава, были кругом цветы ифруктовые деревья. Я искала полного уединения, искала встречи с моим Господом, спешила Ему поведать о своей сильной сердечной боли. Жить мне больше абсолютно не хотелось. Я легла в эту траву на спину и, глядя в голубое небо, заливаясь горючими слезами, говорила: «Дорогой мой Господь, Ты видишь меня здесь. Ты знаешь, как мне больно, что даже вдоме моем обзывают меня. Я умоляю Тебя, Господи, возьми меня к Себе. Я совсем не хочу жить. Я хочу к Тебе. Мне жить очень трудно». Я в слезах просила Господа и ощутила Его очень, очень близко. Так я лежала долго. Мне казалось, что Господь протянет руку с неба и возьмет меня к Себе. Но Господь не взял меня с земли, а вселился в мое сердце, и я Его ощущала особым образом всю мою жизнь. Когда даже, будучи взрослой, я уклонилась на путь греха с миром, Он не оставил меня. Воистину Писание говорит: «Если мы не верны, Он пребывает верен…»

За что же я Его благодарю? За мою болезнь? О! Она стала для меня великой преградой на пути к погибели. Как я тогда хотела танцевать, бежать в театр, гулять, делать все, что делают в этом мире! Но… Мне приходилось смиряться, перед каждым опускать глаза, не посещать увеселительных мест, ведь я «косая».

Теперь я желаю вечно целовать Его пронзенную руку, любящую руку, которая такой ценой удержала меня от ада, вела по пути смирения. Господь никогда не оставлял меня, даже когда я Его почти оставила. Он, мой любящий, милующий Иисус, не забывал нашу с Ним уединенную встречу. Он шел всегда рядом со мной и охранял меня, помогал во всем. Я это теперь вижу с особой отчетливостью, как самый великий огненный маяк на моем пути. Его общение со мной было персональным. Воистину, Господь неизменный во всех Своих действиях. Он ненавидит грех и никогда с ним не мирится. Но Он любит грешника, и все для него сделал, чтобы грешник не погиб, даже единственного Сына Своего отдал для спасения. Он наделил человека разумной сущностью, чтобы он осознал грех и возненавидел Его, отвернулся от него в покаянии перед Богом. В помощь человеку Он дал Духа Святого со Своими дарами. Чем человек может оправдаться, кроме веры в искупительную жертву? — Ничем!

В моей дальнейшей жизни совершеннолетия, где просто невозможно было остаться живой, Бог хранил меня, и я жива до сих пор. (Об этих моментах я напишу дальше). Так зачем же Господь оставил меня? Я ведь очень просила Его взять меня к Себе. Однако Он в смертельной опасности оставлял меня в живых. Для чего? Это Его воля, Его пути, Его дела. А у меня теперь горит сердце рассказать очень многим о Его любви и милости.

Может, и ты, читающий или слушающий это повествование, находишься в весьма трудных обстоятельствах? Может, тебя не любят? Может, у тебя есть физический недостаток, и ты с печалью и завистью смотришь на других, как я когда-то смотрела. Склонись перед Иисусом в сердечной личной молитве, отдай Ему твою печаль, поведай Ему все, все. И Он все горе твое возьмет Себе, а тебе взамен даст Свое общение.

Он войдет Сам в твое сердце с глубоким и радостным миром. Эту радость, этот мир нельзя даже близко сравнить с любовью жениха, или мужа, или друга. Я это говорю из своего личного опыта. Я это пережила и переживаю. Может быть, моя жизнь оставлена Господом на земле, чтобы я и тебе рассказала о Его чудной любви и милости. Вверь свою жизнь, свою печаль, свою мечту, все, все вверь Христу, ничего не оставляй себе, только склонись на колени к Его пронзенным ногам, постоянно делись с Ним радостью и печалью.

 

5. ХРИСТОС, СПАСШИЙ МЕНЯ ОТ НЕМИНУЕМОЙ СМЕРТИ

Когда мне было шесть лет, я пошла однажды на реку с моими братьями и сестрами. Река находилась очень близко. Все разделись и пошли на реку, где было достаточно глубоко, я должна была сидеть и охранять одежду. Купаться я не могла т. к. не умела плавать. Но вот мне уж очень понравилось, как дети плавают, казалось, что это совсем не трудно, что и я тоже смогу плавать. На меня никто не обращал внимание. Я быстро разделась и… в воду. И сразу, как камень, я оказалась под водой. Никто не заметил меня. Но вдруг кто-то из детей заметил, что меня нет, а одежда моя лежит. Поднялась паника среди детей, стали нырять, искать меня. И вдруг брат ощутил мои волосы под водой. Вытащили без сознания. Сами, как могли, тормошили, откачивали. Никого из взрослых близко не было. Принесли домой без сознания. Медицинской помощи даже в соседних селах не было. Только на следующий день, придя в сознание, я услышала рассказ об утонувшей девочке, но не знала, что это говорили обо мне. Великий Бог не захотел прервать мою жизнь, хотя я Его об этом просила.

А когда мне было семь лет, я чуть не сгорела на костре. У нас было принято, когда пастухи вечером пригоняли стадо, дети собирались возле своего скота, и долго еще пасли его, а сами играли. Однажды разложили большой костер под горой. Стали соревноваться, кто перепрыгнет костер с разбегу с горки. Дети были все старше меня. Костер сильно горел. Я тоже решила побежать, но споткнулась и с разбегу упала в самое пламя. Дети в испуге все разбежались и спрятались возле реки в кустах. Никто не подошел, не вытащил меня из огня, а я кричала в огне. Какая-то женщина проходила мимо и услышала мой крик. Подбежала, выхватила меня из огня, но у меня уже и волосы и платье сгорели. Я обезумевшая от боли и страха вырвалась из ее рук, мне было ужасно больно, побежала голая домой, что было духу, глядя на мое тело, как вздувались и лопались на нем пузыри. Я не много пробежала и упала, потеряв сознание. Люди меня принесли домой, дело было уже вечером, врача в округе не было. Что делать? Кто-то маме посоветовал: намочить простынь, намылить хозяйственным мылом, всю меня завернуть в эту простынь и периодически повторять, как будет высыхать. Вот все лечение, которое мне применили. Не помню, сколько времени я выздоравливала, только очень хорошо помню, что все мое тело было черное, обугленное, как не догоревшее полено. Через некоторое время это обугленное тело, которое отмерло, я сдирала с себя полосами, пока не снялось все. Самое удивительное было то, что глаза остались невредимы. Тело сгорело очень глубоко, и волосы сгорели, но на теле и на лице не осталось ни малейшего следа от этого ужасного ожога, чему все люди удивлялись. Мой персональный врач Господь занимался моим телом. Слава Ему! Вечное Аллилуя!

Когда мне исполнилось 8 лет, мама отдала меня в няньки своей сестре, которая жила от нас в селе на расстоянии 25 км. Они были очень богатые для того времени, но нам они почему-то никогда не помогали. У них была семья: две старушки, которые воспитали приемного сына, мужа маминой сестры, двое детей — девочка пяти лет и мальчик восьми месяцев, которого я должна была нянчить, который еще не ходил и был очень толстый, и для меня тяжелый.

Мама отдала меня из-за питания, они очень хорошо питались. Мама думала, что может быть, хотя бы платьице дадут. У меня было единственное платье из ручного полотна, в котором я приехала. Жизнь в доме богатой тети за «вкусным» столом была для меня очень горькая и тяжелая. Я не могу себе сейчас представить, как я восьмилетний ребенок, могла выполнять такие обязанности?

Пусть послушают дети даже старше восьми лет, смогли бы они это выполнить? Но закалка и труд с малого возраста помогли мне. Мой Спаситель знал, что меня ожидает очень трудная, долгая жизненная дорога, и подготовил меня, закалил мои немощные ручонки в Своей школе.

Мама наша была прямой противополож-ностью своей сестре. Мама была очень ласковая, богобоязненная, жертвенная. А вся их семья (кроме мужа тети, который был взят из детдома), были жестокими, жадными, хотя были, как я узнала после, «верующие». Привезли меня ранней весной. Я думала, что буду только нянчить этого мальчика, но в мои обязанности входило ежедневно: 1. Нарвать крапивы, мелко нарубить ее, набить три тридцати литровых казана для варки свиньям.

2. Нарвать в огороде среди картошки траву (пропалывая картошку), вымыть эту траву в речке, набить ею очень большие корзины для двух коров, т. к. коровы без корма не давали молоко.

3. Рано утром отправить в стадо двух коров и телят, а вечером встретить и загнать домой.

4. Три большие свиньи отправить на пастьбу, и весь день наблюдать, чтобы они не зашли в сад или в огород к себе или к людям, вечером загнать их домой. В оставшееся свободное время у меня на руках должен быть ребенок. А крапиву я должна была рвать и резать во время сна ребенка.

В воскресенье все мои хозяева уезжали на лошади, оставляя мне ребенка и все мои дела. Я узнала несколько лет спустя, что они уезжали в соседнее село на собрание, но меня никогда не брали. О Боге в их доме я никогда не слышала ни слова. Потом они меня наняли еще в колхозе рано утром стеречь поле, где была посеяна конопля, чтобы куры не выклевывали ее. Я должна была вставать, когда было еще темно (меня будила бабушка), идти на поле и стеречь его, пока не придут туда рабочие, тогда я уходила домой, делать свои дела. Но с этим занятием меня долго не продержали, потому что я, полусонная еле доходила до поля и сразу падала и засыпала. Приходил бригадир и находил «сторожа» крепко спящим, а кур вольно работающими на поле. Очень крепко мне за это попадало, но я не могла иначе, и бригадир уволил меня. Я даже сама не замечала, как я падала и засыпала.

На «хорошем» питании за лето я стала неузнаваемой: как щепка, с воспаленными глазами и с нарывами на губах. Я буквально изнемогала. Я никогда не слышала ласкового слова, кроме «нищенка». Спрашивали за все очень строго, не редко наказывали.

Особенно тяжело было собирать крапиву, она жгла мне руки. Я ждала с нетерпением осени, ведь осенью я должна была отправиться домой, чтобы пойти в школу в первый класс. Я с замиранием сердца ждала, когда мои хозяева отправят меня домой. Но вот подошел сентябрь, все дети пошли в школу, а мои хозяева, когда я стала проситься домой, заявили: «Какая школа этой нищенке? Обуза для матери, лишний рот». Моему горю не было предела. Я пряталась и постоянно в слезах молилась перед Богом, я хотела уйти из этого плена, от этих «хороших» харчей. И еще я очень хотела в школу. Не знаю как, меня никто не учил, но я знала все буквы и уже умела читать, когда мне еще не было семи лет. Когда старшие дети учили уроки, я не отходила от них, мне так хотелось научиться читать.

Но больше всего на свете мне хотелось увидать мою дорогую мамочку. Каждый день у меня были красные глаза от слез, за что тетя меня жестоко била. Прошел сентябрь. Однажды к моим хозяевам приехал на лошади родственник, который жил от нашего села (где жила мама) за семь километров. Я знала их село и его знала. Когда мама иногда посылала меня собирать милостыню хлеба, то мне стыдно было ходить по своему селу, и я ходила подальше в другие села, а там, оказалось, жили эти родственники. Они спросили меня, чья я, дали мне половину булки хлеба. Так я узнала этого человека. Я очень обрадовалась, думая, что он заберет меня с собой. Я обратилась к нему со слезами, он же мне грубо отказал: «Какая тебе школа? У матери лучше умирать от голоду или жить здесь на таких жирных кусках?» Я решила сбежать, но мои хозяева закрыли меня в комнате, когда уезжал этот человек. Но я выпрыгнула из заднего окна, где меня не видели, и пустилась его догонять. Он уже уехал далеко, но я видела, по какой дороге он поехал. Так как у меня не было никакой обуви, и я все лето и осень ходила босая, то я босая побежала догонять его. Я бежала изо всех сил. И вот я уже увидела его лошадь, чему сильно обрадовалась. Я думала, что не буду его догонять, а только буду бежать за ним, т. к. я дороги не знала. Но скоро случилась беда: я наступила на ржавый гвоздь и проколола ногу. Кровь хлынула из ноги, когда я выхватила гвоздь, в ноге была нестерпимая боль. Сильно хромая, я побежала дальше, стараясь не потерять его из виду. От нестерпимой боли темнело в глазах, кровавый след тянулся за мной. Дорога проселочная, земляная, ухабистая, но я продолжала почти прыжками бежать, а кровь не переставала бежать из ноги. Вдруг этот человек остановил лошадь (очевидно для нужды), слез с повозки и оглянулся назад. Он увидел меня бегущую и сильно хромающую. Он дождался меня, увидел кровь на ноге, разразился сильными бранными словами в мой адрес. Проклятия сыпались из его уст, но всё же приказал сесть на повозку, сам, не переставая меня ругать, что я бегу от жирного стола в свою нищенскую избу умирать от голода и просить милостыню. Я молчала, готова была перенести все, даже побои, только бы мне добраться до дома, хотя бы до его села. А дальше я дорогу знала. Так он меня ругал всю дорогу, а я молилась, чтобы Господь довел меня до дома. Но вот и село Михнево, где жил этот человек, а мне надо еще идти семь километров. Нетерпимая боль была в ноге и кровь всё ещё сочилась из ноги. Он остановил лошадь и сказал: «А теперь, куда хочешь, девайся. Я тебя нищенку не повезу. Не захотела кушать за богатым столом, теперь сдохнешь с голоду у матери». Я молча слезла с повозки и сильно хромая, направилась домой. Но я не замечала уже ничего, мне казалось, что впереди рай, впереди домик мой родной, впереди моя дорогая, горячо любимая мамочка. Если бы мне пришлось ползти ползком, то и тогда я была бы очень счастлива, что ползу в родной дом к мамочке.

И вот, наконец, я подошла к моему родному домику. Оказалось, дома никого не было. Я открыла окно, влезла в дом и разразилась слезами радости. Я рыдала на весь дом, целовала стены, лавки, пол, все, все и благодарила Господа. Увидела хлебушек, испеченный с примесью травы и картофельной кожуры, стала его кушать. Казалось, что я еще никогда не ела так вкусно.

Вдруг пришла мамочка. Я бросилась к ней на шею и стала ее умолять: «Дорогая моя мамочка, я никогда не буду просить у тебя кушать, я лучше буду собирать милостыню, но не посылай меня больше к тете, умоляю тебя». Мама залилась горячими слезами, увидев меня измученную, босую и в том же платье и пообещала никогда больше не отдавать меня к тете. Она думала, что для меня у тети будет лучше. Когда через неделю тетя и дядя приехали к нам в поисках меня, то я убежала к бабушке (папиной матери), хотя очень не любила ее. Но я искала убежище от гостей. Маму предупредила, чтобы она не волновалась, что я не приду, пока не уедет тетя. Я очень боялась, что она увезет меня силой, потому что она, когда приезжала к нам, поступала, как она хочет, совершенно не считаясь с мамой. А мама, хотя и старше ее была годами, не могла вопреки ей вымолвить ни слова. Тетя была очень возмущена, когда узнала, что я сбежала из дома, боясь опять попасть к ним. Они к нам приезжали очень редко. Но всегда, когда приезжали, я убегала из дома.

С большим опозданием я пошла в школу. Учитель забеспокоился, что я отстала от детей. Но когда он меня проверил, то очень обрадовался: в классе никто так не читал, не считал и не писал, как я. Учиться стала только на отлично, хотя в доме условия были очень тяжелыми — четыре ученика. А школа была за три километра от дома. Ходить нужно было пешком. Зимой было много снегу, а обувь — лапти, сплетенные из лыка, или чуни, сплетенные из веревок, которые мы, дети, научились сами плести.

Все тяжести жизни украшала для меня школа, где я числилась круглой отличницей. Школа оставалась любимой на протяжении моих 18-ти лет учебы, пока я не получила высшее образование.

Мамочка меня еще раз отдала в няньки, но теперь не к тете. В школу надо было ходить за три километра в село. Меня взяла в няньки семья кузнеца, совершенно чужого для нас человека. Какая у мамы была цель? От их дома до школы было ходьбы не более пяти минут. А домой мы всегда приходили с мокрыми ногами, идя по снегу, или весной по воде. Дома я была пока младшая школьница. Мама договорилась с кузнецом, что я буду смотреть за их ребенком, приходя со школы. Ребенку было три года. Нянька и совсем не нужна бы, но этот очень хороший человек страдал от беспутной своей жены, которая, как я только приходила, уходила из дома и до поздней ночи не появлялась. А когда приходила, то почти каждый день у них был скандал, потасовка. Я хватала мальчика и убегала на улицу, боясь, чтобы ребенок не перепугался, хотя и сама очень боялась.

Но меня они никогда не обижали и не трогали, были очень довольны, что я сразу уводила ребенка от крика и скандала. Очень часто кузнец, уставший на работе, еле стоял на ногах, а жена дома ничего не приготовив, уходила опять гулять. Тогда мы вместе с ним готовили кушать. Так я жила у них целый год. Платить мне, конечно, ничего не платили, взяли из-за пропитания. Когда я уходила от них, а они самибыли очень бедные, хозяйка подарила мне юбку с себя, чтобы мне мама перешила. Да еще подарили гребешок для волос. Я и этому была очень рада. Ведь богатая тетя мне ничего не дала, а оставила очень горькие воспоминания. За весь год у кузнеца меня никто не обидел, не оскорбил. Кушала то, что кушали они. Кроме присмотра за ребенком от меня ничего не требовали.

Великий мой Бог вел меня за руку через узкий, тернистый путь все мое детство. Слава ему вовек! Так мы дожили до 1941 года. Старшая сестра Мария вышла замуж. У нее было двое деток, но когда началась война с Германией, младший умер, осталась девочка.

Началась война и всех мужчин взяли на фронт, в том числе и мужа моей сестры, где он и погиб. Моему брату было только 15 лет, а мне 12.

Наша родина — Орловская область, скоро была оккупирована Германской армией. Всех ужасов, связанных с войной, не возможно пересказать. Можно было бы написать несколько томов. Но моя цель не в этом. Я очень, очень кратко пишу о милосердии моего Господа, как Он защищал нас в этой кровавой бойне. От первого выстрела до последнего наши глаза видели и уши слышали, и тело находилось среди этой ужасной войны.

Немецкие солдаты заходили в дом и забирали безоговорочно все, что им было нужно. У нас осталась единственная, очень худенькая маленькая корова, которую солдаты не могли увести т. к. дом наш зимой был настолько занесен снегом и находился на горе, что к нам ни подойти, ни подъехать, да и корова была очень худая. Но самая главная причина была в том, что на этой корове была «бронь» от Господа, мы ведь выпросили ее у Него.

Прожили год. С фронта стали отступать немцы и жителей всех выгонять. Гнали по направлению к Орлу. От села к селу люди бежали и набивались битком в плохонькие дома, как наш, в хороших домах жили солдаты. Началась страшная эпидемия дифтерии и тифа. Каждый день умирало множество людей. У папиного брата за одну неделю умерло трое деток, даже старший, которому было 17 лет. У нас за два дня умер брат, который был моложе меня, ему было 10 лет. Я осталась самая младшая в семье.

Дом наш был завален костями от лошадей. Люди шли и подбирали убитых на фронте лошадей, варили и ели мясо. Печь топилась день и ночь, хотя труба была худая, а крыша соломенная, весь дом деревянный, в любую минуту мог сгореть, так как топили день и ночь. Людей даже не считали, т. к. каждый день все приходили новые, спали на трехъярусных нарах и на полу вповалку, вместо постели была солома. В такой обстановке умер мой брат. Я тоже очень хотела умереть, даже подолгу стояла на снегу босыми ногами, чтобы простыть и скорее умереть: мне очень хотелось к Господу. Я верила, что мой брат у Него и мне хотелось туда. Дифтерией я не заболела, но заболела тифом: поднялась очень высокая температура, отсутствие сознания, почти полная глухота. А в это время немцы издали приказ: освободить поселок от жителей за 24 часа. Не успевших выселиться будут расстреливать. Дали конвоиров и погнали всех примерно за 50 км.

Я лежала без сознания, в бреду, с очень высокой температурой, совершенно оглохшая. Стариков и больных обычно пристреливали, потому что они не могли идти. Наступил роковой час для нашей семьи. Беженцы все ушли. Домашние же не могли меня полуживую оставить, да и маму, она тоже не могла идти большое расстояние. Все молились, просили у Бога защиты и помощи. Хотя по человеческому рассуждению неоткуда ждать помощь: все люди бегом убежали, остались только солдаты.

Очевидно, решили проверить выполнение приказа. Вдруг к нам в дом заходит немецкий солдат с автоматом в руках и громко говорит по-немецки: «Матка! Цванциг минутен Ап! На Больчев!» За 20 минут, чтобы мы ушли на Болхов, иначе – «капут». Он заглянул и увидел, что все стоят вокруг меня, а я присмерти. Мама пала перед ним и сказала: «Господин, прошу вас подождать, не убивайте ее, она сейчас умрет, потом мы пойдем. Они попытались меня поднять, но тело повисло на руках. Солдат отвернулся к окну, а все замерли и ждали, что он сейчас будет делать? Вдруг они услышали рыдание, и плечи солдата вздрагивали от рыданий. Потом он, повернувшись, сказал: «Матка, айн момент». А сам быстро ушел. Никто не мог знать, что нас ждет, опустились на колени и взывали к Господу, а я лежала без сознания. Через час подъехал этот же солдат на повозке, запряженный лошадью и приказал положить меня, сесть всем, положить наши вещи, привязать корову к повозке. Сел сам и поехал догонять конвой. Это было чудо из чудес: людей всех гнали пешком, иных пристреливали, а мы ехали на немецкой лошади, и сам конвоир сидел рядом с умирающей от заразной болезни больной. Я даже сейчас помню, что я иногда приходила в сознание, но не понимала где я и кричала: «Зачем на меня навалили мешки с мукой? Сбросьте их, они меня задушили!» Я задыхалась.

Все дрожали от страха, что конвоир сбросит меня и пристрелит. Мама старалась меня успокоить, но я была глухая и кровь текла из запекшихся рта и губ. Когда нас привезли в назначенное село, то приказали всем разместиться в разрушенной войной школе. Стены были почти полностью разрушены, не везде была и крыша. А была еще весна, снег еще не весь растаял. Боже мой! Как Ты велик и милостив к детям своим! Наш солдат приказал разместиться вместе со всеми моим двум сестрам и брату, а маму со мной повез в деревню. В одном доме он приказал принять меня больную и маму. Представьте: больную тифом принять в свой дом! Хозяйка с детьми сильно запротестовала (мужа у нее не было). Тогда солдат схватил автомат и сказал: «Айн момент унд алес капут! — Одна минута и всех убью». Поставил всех в ряд и нацелил автомат. Тогда хозяйка и дети с криком сказали: «Мы согласны, несите больную». На лучшее место он приказал положить меня, а около меня маму. А так как в доме не было столько места (хозяев было четыре человека), то хозяйские дети отправились на чердак, хотя было еще холодно.

Оглядываясь назад, и вспоминая, а это все стоит перед моими глазами и никогда не забывается, я потрясена Великими делами моего Господа. Для чего же я Ему нужна была? Нас одних — единственных привезли на лошади, а всех пригнали. Меня единственную поместили в дом, хотя была больна очень заразной болезнью. Человеку этому дана была власть пристрелить меня еще на поселке, но он плакал, рыдал и сделал великое: достал лошадь, сел рядом с заразной больной и ехал, терпеливо снося мои стоны и крики, от которых все наши приходили в ужас.

Мама, подоив корову, напоив меня, давала хозяйке часть молока, с просьбой, чтобы она хотя бы что-то дала мне в течение дня покушать, а сама уходила в школу к детям. Иногда мама оставалась там на ночь. Что же она там делала? Она поила, кормила своих детей, подкладывала постоянно к их ногам грелки и отогревала. Сама стояла около них на коленях, ухаживая за ними день и ночь, не переставая молиться Богу о спасении и защите. Оказалось, что из этого большого множества мы одни были верующие в Господа. Он и посылал нам Свою персональную защиту и помощь. Разум человеческий просто не в силах это вместить и понять эту великую силу Божью, Его премудрые планы, Его любовь. Он ведь знал, что нас каждого ждет впереди, мы нужны были Ему, Он хотел спасти нас и прославиться через эту школу испытания.

Господь очень хотел, чтобы я это описала, хотя кратко, поэтому Он несколько лет побуждал мое сердце к этому. И теперь, когда я печатаю на машинке, хотя и очень медленно (потому что не специалист), печатаю одну страницу целый час, затратила на печатание уже 280 часов, очень устаю, но какая-то необъяснимая радость наполняет меня за этим трудом, все больше и больше напоминая великие Божьи дела.

Самая моя великая награда и радость, если человек, прочитав этот труд, поймет: как велик, милосерд, всемогущ наш Господь. Он никогда не опаздывает, все видит, все слышит, наперед все знает, нисходит к нам до самых великих немощей, но обжигает нас, как горшечник в печи, чтобы мы были годны Владыке на добрые дела для славы Его.

Итак, кризис миновал, детки стали поправляться. Узнали в селе, что среди беженцев есть одна корова. В селе их не было. Люди кругом пухли, умирали от голода. Самое простое дело было – похитить нашу корову и съесть, ведь она даже ночевала на улице. Но на ней была «бронь» от Господа и никто не прикоснулся к ней. Только теперь жители села один за другим приходили и приглашали нас к себе на квартиру, особенно те, у которых были маленькие дети. Мы все перешли жить к одной старушке, которая жила со снохой да маленькой внучкой. Сын ее был на фронте. Тут мы жили два года, и все остались живы. Брата взял на работу один хозяин, он стал понемногу зарабатывать нам на хлеб. Конечно, этого было далеко недостаточно, чтобы жить. Старушка эта была очень бедная, а сноха нигде не работала.

Из школы, где жили беженцы к нам приходили люди с великой нуждой: дать молока, чтобы спасти от смерти больных, или детей. Мама не могла им отказывать, испытывая на себе милость Господа. Часто не оставляя себе ничего, отдавала людям. Нас, когда мы проявляли недовольство, что она даже себе не оставила, успокаивала словами: «А вы разве забыли, что она дана нам Господом для спасения? А Он повелевает, чтобы мы разделили хлеб свой с голодными и просящему надо дать. Помните это, только тогда нас Господь не оставит никогда». Мы слушали маму и не перечили ей. Мне опять приходилось ходить по селам и просить милостыню. Произошло это потому, что немцы забрали на рытье окопов моих сестер и брата. Мы остались с мамой вдвоем. Но милостыни почти никто не давал, потому что у людей самих ничего не было.

Мама, убитая горем по детям, снова почти слегла. Я от раннего детства по своему характеру очень была смелая и этим отличалась от всех наших детей, даже мальчиков. Я никогда не боялась одна ходить в лес, одна идти ночью, могла одна ночевать где угодно, идти через кладбище и т. д.

Наш родной поселок, откуда мы были выгнаны немцами, был сделан границей, первой линией фронта. По середине поселка текла река, где я когда-то чуть не утонула. Сторона, где стоял наш дом, была полностью выселена, а на другой разрешили жить нескольким семьям для обслуживания немцев, в том числе остались и два папиных брата с семьями. Один из них, который раньше жил с нами рядом, теперь жил по другую сторону реки и был у немцев старостой. И еще жили три семьи, которых немцы оставили для работы на них.

Перед тем, как нас выгнали, старшие сестры и брат закопали хлеб (зерно) под полом, пряча от солдат. Его солдаты не нашли. И вот я замыслила очень смелое решение: пробраться через первую линию фронта в свой дом, который стоял пустой, откопать зерно и принести маме. Моя старшая сестра Мария жила от нас в двух километрах и они под эвакуацию не попали, остались дома, ноу них полный дом жили офицеры. Там, где стояли немецкие части и была комендатура, солдаты не делали грабежа. Я думала: хотя бы пробраться к сестре, а там видно будет. Но я знала, чтобы идти на немецкую территорию, надо иметь пропуск от немецкой комендатуры. От нас, где мы теперь жили, немецкая комендатура была за шесть километров. Я пошла в комендатуру и очень просила, чтобы мне дали пропуск на наш поселок, что у нас нет хлеба, а мама у меня больная, брата и сестер забрали немецкие солдаты для работы. Комендант выслушал меня через переводчика и сказал: Девочка, туда не в коем случае нельзя идти, тебя застрелят патрули не доходя до места». Но я опять и опять ходила к нему почти каждый день, и все просила пропуск, умоляла его, как та вдова неправедного судью. Комендант сердился всякий раз, как только видел меня. Очевидно, я ему очень надоела. И вот однажды, когда я опять пришла к нему, он молча взял бумажку и, написав там что-то, подал мне. Переводчик молчал. Я поблагодарила его и пошла. На улице я увидела, что на этой бумажке не было ни печати, ни подписи. Я поняла, что это не настоящий пропуск, а что там написано, я не понимала, было написано по-немецки.

Хотя я это понимала, все-таки решила отправиться в путь. Маме я сказала, что мне дали пропуск, и что я пойду к сестре Марии. Немцы, когда нас еще не выгоняли, а только заняли нашу местность, выдали нам всем паспорта, начиная с новорожденных. Я этот паспорт взяла с собой. Взяла с собой бутылку воды в мешок, и кашу, которую хозяйка сварила мне из цельной пшеницы. Это все мои продукты на дорогу. Мама благословила меня и я пошла. Я решила везде обходить патрулей, помня, что у меня не настоящий пропуск, и что мне сказал комендант, что тебя застрелят патрули. Я шла и молилась, чтобы Господь укрыл меня от патрулей. Идти надо было пятьдесят километров. Я очень быстро шла, торопилась, чтобы мне к вечеру придти, вышла очень рано. День склонялся к вечеру, я изнемогла от усталости. И вот уже вижу поселок километрах в трех от меня, где живет моя сестра. Я шла по каменистой шоссейной дороге на очень возвышенном месте. Вокруг не было ни жилья, ни деревьев, даже какой-нибудь канавы. Дорога круто опускалась вниз, где в 500-700 метрах работали рабочие, строили мост для немецкой армии. И в это самое время, когда я была на самом верху, налетел русский самолет и стал из пулемета обстреливать рабочих. Они быстро спрятались под мост, а я одна-одинешенька осталась на самом высоком открытом месте. Пули, как в ливень дождь, сыпались вокруг меня, вздымая пыль, втыкались в землю. Я сразу упала на землю, не имея никакой защиты, и не имея надежды на спасение, громко кричала: «Мамочка дорогая, родная прости меня, что я тебя одну оставила и пришла умирать сюда!» От великого страха я даже не взывала к Господу, ожидая смерти. Обстрел продолжался несколько минут. Потом самолет улетел, рабочие вышли из-под моста. Я встала, дрожа всем телом, и не веря, что я жива. Но то, что я увидела, потрясло меня, и оставило в моей памяти след на всю жизнь. Пули были насыпаны везде, как крупный град, кроме того места, где я лежала. Великий мой Спаситель прикрыл меня Своим щитом. Ни одна пуля не коснулась моего тела, хотя со свистом вонзались в землю вокруг меня. Я и сейчас вижу эту картину и никогда её не забуду.

Немного успокоившись, я побежала дальше. Прошла мимо поселка моей сестры, обойдя его стороной. Я решила: день к вечеру склоняется, а там полно немцев, она меня не сможет оставить на ночь, и я попаду в руки тех, кого боялась. К вечеру похолоднело. Я шла босая, раздетая. На траву легла роса, отчего ногам стало холодно, но оставалось еще немного, метров 500.

После тифа у меня были очень кудрявые волосы, что меня страшило от солдат. При встрече со мной они улыбались и называли «Московская девочка», от чего у меня сжималось сердце. Я знала, что значит для них «Москва», которую я и в глаза не видела. Солнце спряталось за горизонтом. Мне надо было пройти по берегу речки, по тропинке меж кустов. Вот осталось пройти в гору метров 200 и все. Там сразу находился домик, в нем жил самый бедный после нас человек с сиротами детьми. Мне было известно, что у него немцы не жили, а жили рабочие, которых немцы оставили для работ. Я надеялась там найти ночлег. Больше всего я боялась, как бы не попасться на глаза дяди – старосты, который не пощадил бы меня. И мои предположения меня не обманули. Я поднялась на горку, последние шаги, уже вижу домик, который вообразила себе убежищем. И вдруг! Мне навстречу идет жандарм с отличительным жетоном на груди, при виде которого, у меня сжалось сердце и потемнело в глазах. Эти жандармы следили, чтобы не проникли посторонние люди. А они во всех чужих предполагали партизан, которых расстреливали немедленно или бросали в газовую камеру. Особенно они боялись детей, которые везде помогали партизанам, и немцы это знали. Жандарм дал знак остановиться. Спрашивает: «Богин?» (Куда?) Я отвечаю: на Архангельский. Приказывает снять сумку, что там. А там пустая бутылка, кашу я давно съела. И тут я решила показать ему пропуск. Он посмотрел на бумажку и сразу сказал: «Цурюк!» (Назад!) Повел меня по той дороге, по которой я шла. Стало совсем темно. Я в ужасе следовала за ним, мысленно прощаясь с мамой. Маленькая искра надежды теплилась во мне: я думала, что он поведет меня на поселок, где жила моя сестра, а у них жили офицеры, и я думала, что она спасет мне жизнь. Но дошли до развилки дорог. Одна ведет в поселок к сестре, другая ведет к мосту, в запретную зону, где находилась газовая камера. И всех пойманных, всехподозрительных или расстреливали, или вталкивали в эту камеру, где был газ. Когда он повернул на эту дорогу, не осталось никакой надежды на жизнь. Молюсь: «Господи, спаси!» А сама: «Мамочка, родная прощай!». А как не хочется умирать! А ведь я когда-то об этом просила Бога. Все тело мое дрожало от великого ужаса и холода, стало совсем холодно и темно. И вдруг в сердце возникла мысль показать ему паспорт. Говорю ему: «Господин, у меня есть паспорт». Он сразу остановился и протянул руку за паспортом. Вижу, что он пришел какое-то недоумение. Смотрит то на бумажку, то на паспорт и говорит: «Никс фарштейн» (не понимаю). Я дрожащим голосом стала объяснять ему, что паспорт выдал нам Германский комендант, когда мы жили здесь, а потом нас эвакуировали в село Знаменское, за Болхов. Опять отвечает: «Никс фарштейн». Заставлял говорить снова и снова. Позже я узнала, что он хорошо понимал русский язык. Я объяснила, как могла, что нет хлеба, мама больна, и я решила придти к своим, чтобы хотя кто дал корочку хлеба, что моих сестер и брата забрал Германский солдат, и мы с мамой умираем с голоду. После нескольких повторений одного и того же, он отдал мне паспорт и пропуск, а сам уставился на меня глазами. Стоял и смотрел, не говоря ни слова. Он был очень высокий и полный, а я перед ним, как былинка, которую треплет ветер. Я вся лихорадочно дрожала. Старалась руками держать свои челюсти, чтобы они не дрожали, но они меня не слушались, зубы дрожали, челюсти тоже. А он стоял, пристально смотрел и молчал. Мне казалось, что под этим взглядом я простояла вечность. Наверное, это был самый страшный момент в моей жизни. Но там, где Господь, Он властен над всеми сердцами, над всеми силами. Всю жизнь помню Его слова: «Из Моей руки никто не похитит вас».

Мне хочется, не переставая кричать эти слова Спасителя на весь мир, подтверждая фактами из моей жизни, чтобы все поверили, что из Его могучей руки не похитят никакие силы ада.

Наконец он протянул руку, жестом показал мне на ту дорогу, с которой он меня возвратил, и сказал: «Ап!» Я уже знала из многих рассказов свидетелей, что немцы стреляют в затылок, а не в лицо. Я в ужасе закричала: «Нет! Не пойду! Убивай в лицо».

Только Господу было ведомо, что он думал, когда смотрел на свою бедную, дрожащую всем телом жертву. Страх тогда похитил из моего сердца всякое упование на Бога. В тот момент дьявол постарался мне вбить в сердце одно: «смерть, смерть, убийство в затылок».

Я даже не просила этого человека о помиловании, я не упала перед ним на колени а кричала: «Нет! Не пойду! Убивай в лицо!» Дьяволу, наверное, очень хотелось уничтожить меня, но он был бессилен: там из далекой деревушки, где была мама, огненной стрелой неслись её горячие молитвы к Богу. Господь сражался за меня, Он перестроил мысли врага.

Тогда жандарм во второй раз сильнее крикнул: «Ап!» Но я еще сильнее закричала: «Нет! Не пойду! Убивай!» Тогда он топнул ногой и громким голосом закричал: «Ап!» Тогда я повернулась, и что было силы, побежала по той дороге, откуда он меня возвратил. Бежала, пока не потеряла сознание и не упала. Очнулась, никого нет. Встала, тихо пошла к тому домику. Постучала, был уже вечер. Мне открыли и пришли в ужас, увидев меня, когда я рассказала, откуда я и что было со мной. Хозяин дома был очень взволнован. Ему жаль было выставить меня из дома, но было и очень страшно оставить. На запретной зоне везде были развешаны приказы немецкой власти, чтобы за речкой не появлялась ни одна русская душа: разъездная полиция, состоявшая из трех человек, стреляет на месте, не задавая вопросов.

На этой стороне, где жили люди, тоже висел приказ: «Кто пустит в свой дом постороннего и обнаружит это полиция или староста, вся семья будет расстреляна. За этим должен следить староста или сам будет отвечать. Обыски иногда делали и ночью. За появлением «партизан» следил именно тот жандарм на той стороне, где жили люди. Но не меньше жандарма следил за этим староста, спасая свою шкуру и не жалея никого. Решили меня оставить на ночь. Я уснула, как мертвая. Мне никто не мог ничего здесь дать, и мне было очень обидно, глядя на свой домик через реку, зная, что там есть спрятанный хлеб. И я решила все-таки перебраться через реку в свой домик. Конечно, я об этом не сказала никому ни слова.

До сих пор не могу понять, какая сила двигала мною: я только что пережила такие ужасы, понимала смертельную опасность задуманного мною дела, и все-таки шла на это и Господь не оставил меня, а от людей я все это скрыла. Я знала, как жестоко убивали детей, следя за ними, и подозревая в каждом из них партизана. И все-таки шла! Мне настолько хотелось принести маме хлеба, что это желание знал только Господь.

Рано утром я пошла по берегу реки, пробираясь через кусты. О передовой линии фронта и об ее охране я не имела ни малейшего представления, и детская наивная смелость вела меня вперед.

Вот я пришла по кустам и оказалась напротив своего дома, только по другую сторону реки. Сколько раз за свою жизнь я переходила эту речку вброд по мелким местам. Сколько лет я со своими братьями, сестрами и друзьями собирала по этим кустам разные ягоды. Как любила я, перейдя на другой берег реки, учить уроки, расположившись среди травы и цветов.

Не верилось, что теперь то — чужое, и что сюда нельзя ступать ногой. До чего же был наивен детский разум, который не представлял себе, чтотакое граница, что такое первая линия фронта. Мне нужно было одно — хлеб.

Я засела в кустах против своего дома и долго наблюдала за дорогой: ни души… А мне надо было пройти всего несколько метров вброд, затем метров 200 перебежать луг, по которому проходила дорога и… скрыться в роще деревьев нашего дома, и все. Как я буду возвращаться, вообще об этом не думала, думала только – вперед! Не может быть, думала я, что именно за эти малые минуты появятся каратели. Сколько сидела, их не было.

Решила. Быстро перебежала речку, еще раз взглянула: никого! И быстро побежала поперек луга на дорогу, чтобы и ее быстро пересечь.

Солнышко утром так ярко светило! Добежала до дороги и глянула вправо, вдоль дороги и… замерла на месте: из-за бугра выехала тройка жандармов. Зловеще блеснули жетоны у них на груди. Я увидела свою смерть, и она ехала ко мне. Лошади приближались быстро, но, поравнявшись со мной, замедлили шаг. А я сейчас не дрожала, как перед тем жандармом, но передо мной зашаталась вся земля. Я повернулась и пошла навстречу жандармам тихо, тихо, а сама шептала: «Мамочка, родная, прощай, я пришла умирать перед своим родным домиком. Прости, что я оставила тебя одну. Я была, наверное, уже наполовину мертвая, только уста шептали: прости, прости». Вот поравнялись со мной жандармы. Я не знала, что мне делать, разум мой уже не искал выхода, я не думала уже о паспорте или пропуске, я даже забыла про них. Когда жандармы поравнялись со мной, я, уступая им дорогу, низко нагнула голову в поклоне, и сказала: «Здравствуйте». И не сказав ни слова, и не спросив ни о чем, все трое ответили мне по-русски: «Здравствуйте», поехали дальше, даже не обернувшись на меня.

Я была поражена еще больше, я не верила, что я живая, стояла, как вкопанная, на том месте. Потом, очнувшись, я забыла про дом, про хлеб, кинулась к реке, перебежала ее, и стремглав бросилась бежать по кустам, обдирая руки и ноги. Миновала кустами свой поселок, боясь встретиться со своим дядей. Я пошла в поселок, где жила моя сестра. Она, увидев меня, страшно встревожилась, а когда я ей рассказала об историях со мной, она побледнела, скоро отрезала мне краюху хлеба, да дала мне пустой кувшин под молоко. Больше она мне ничего не могла дать, даже покормить, т. к. жила не одна, а с семьей свекра и деверя. Сестра быстро отправила меня обратно домой, пока меня еще не схватили жандармы.

Позже я узнала, что эти же жандармы и в этот же день застрелили несколько человек, искавших подобно мне хлеба. С той стороны, где жил мой дядя – староста, перешел по недогляду родителей через мост мальчик, который был умственно отсталый, моложе меня. Его застрелили без слов. В этот день они застрелили трех женщин, одна из которых жила среди беженцев у нас. Остался неизвестно где племянник — сирота, который жил с нею, с которым она скиталась по земле. На разрешенной территории, где я ночевала, жила одна девушка, учительница. Она была у немцев переводчицей. Это была дочь того брата, который отказался резать корову, когда увидел нас, детей, молящимися Богу. Ее попросило само немецкое начальство придти к ним на запрещенную территорию, чтобы почистить картошку на кухне. Жандармы ее застали там и решили расстрелять её за нарушение приказа. С большим трудом уговорило немецкое начальство не расстреливать их переводчицу. И все это они совершили через несколько минут, после встречи со мной.

Назад я вернулась благополучно, теперь еще аккуратнее обходя всех патрулей. Когда я рассказала маме о своем путешествии, она заплакала и сказала: «Не имела покоя за тебя ни днем, ни ночью, все время молилась. Теперь я тебя никуда не отпущу, я не знала, что ты можешь пойти на такие опасности, лучше умрем с голоду вместе». Склонилась в молитве и горячо благодарила Господа, что ответил на ее молитвы, сохранил меня. Тогда мы приняли спасение мое как от Господа.

Когда я стала христианкой и атеисты терзали меня за веру в Иисуса Христа, спрашивали: «Что тебя привело к Богу?» Я им задавала вопрос: «Ответьте, почему я осталась жива в трех данных случаях?» И я рассказывала им. Мои гонители спрашивали меня: «А как вы сами расцениваете этот случай?» Я им отвечала: «Мама моя за меня молилась день и ночь, с тех пор как я ушла и до моего возвращения. Я знаю твердо и ясно, что Бог сохранил мне жизнь во всех трех случаях, а как Он это делал, я не знаю, достаточно верить, что из Его руки никто не похитит меня, в том числе и вы, которые ищите причину уничтожить меня. Не старайтесь: я в крепкой Божьей руке. Может, Бог сохранил мне жизнь для того, чтобы я и вам сегодня рассказала о Его могуществе, о Его любви и сказала: не воюйте с Богом. За каждое дело против Его детей вы будете строго наказаны. Я должна вам сказать, что Божья сила непобедима, что перед Ним никто не может устоять. Вы сейчас не со мною боритесь, вы боритесь с моим Отцом, а Он не победим и приказывает в Слове Своем: «Не делайте святым Моим зла. Кто касается детей Моих, тот касается зеницы ока Моего». Поверьте Ему и покайтесь, и вы будете под Его охраной. После такого разговора они обычно прекращали допрос, а другим говорили, с этой женщиной говорить бесполезно, она всем закроет рот.

Я рассказала только мизерную часть из великих чудес и милостей Божьих в нашей жизни.

(Продолжение следует)

В. Г. Новикова